От дворника до скульптора: как творит ялуторовчанин Владимир Шарапов
Семь лет работал дворником, чтобы обучиться скульптуре. Основал в родном городе первую художественную школу. Владимир Шарапов мог остаться в Ленинграде, но вернулся в родной Ялуторовск. Почему?
Владимир Шарапов родился в 1953 году
в семье доярки и водителя. Окончил Свердловское профессиональное техническое училище № 42 по направлению «художественная обработка камня», Саратовское художественное училище по направлению «скульптура»
и Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени
В.И. Мухиной по направлению «монументально-декоративное искусство». Работает в станковой, монументальной, декоративно-парковой скульптуре
и в области мелкой пластики.
в семье доярки и водителя. Окончил Свердловское профессиональное техническое училище № 42 по направлению «художественная обработка камня», Саратовское художественное училище по направлению «скульптура»
и Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени
В.И. Мухиной по направлению «монументально-декоративное искусство». Работает в станковой, монументальной, декоративно-парковой скульптуре
и в области мелкой пластики.
Дом и мастерская Владимира Шарапова – два рядом стоящие двухэтажные кирпичные здания. Калитка во двор открывается, нас встречает хозяин, а за его спиной виднеется первая скульптура. Это силуэты матери и отца, между которыми сидит ребенок. А вторую работу припорошило снегом, что там – не видно.
Мы входим в мастерскую. Со всех сторон на нас смотрят каменные изваяния и гипсовые фигуры. Вот Александр Сергеевич Пушкин во фраке и с тростью. А вот совершенно неожиданно еще одно знакомое лицо – Анатолий Омельчук, тюменский журналист и писатель. На мой вопрошающий взгляд Владимир Николаевич отвечает:
– Мы уже давно дружим. Это один из экземпляров. Один у себя оставил, другой ему отдал.
Мы входим в мастерскую. Со всех сторон на нас смотрят каменные изваяния и гипсовые фигуры. Вот Александр Сергеевич Пушкин во фраке и с тростью. А вот совершенно неожиданно еще одно знакомое лицо – Анатолий Омельчук, тюменский журналист и писатель. На мой вопрошающий взгляд Владимир Николаевич отвечает:
– Мы уже давно дружим. Это один из экземпляров. Один у себя оставил, другой ему отдал.
Над рабочим столом висит несколько полок с небольшого роста фигурами. Это модели, прототипы и эскизы, маленькие работы.
– Не хотелось все работы распродавать. Пусть дома тоже будут. Чтобы люди приходили и смотрели, – объясняет скульптор.
Ангел, призадумавшаяся женщина, мальчик с цветком в руках, какой-то гусар в форме и с красивыми усами. И вдруг – дворник. И кого-то он смутно напоминает.
– Это я, – смеется Владимир Николаевич. – Да, правда. Я 7 лет дворником проработал. Сначала в Саратове, когда учился в художественном училище. И потом еще 5 лет в Ленинграде, когда в «Мухе» (Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В.И. Мухиной – прим. ред.) обучался. Надо было семью кормить.
– Не хотелось все работы распродавать. Пусть дома тоже будут. Чтобы люди приходили и смотрели, – объясняет скульптор.
Ангел, призадумавшаяся женщина, мальчик с цветком в руках, какой-то гусар в форме и с красивыми усами. И вдруг – дворник. И кого-то он смутно напоминает.
– Это я, – смеется Владимир Николаевич. – Да, правда. Я 7 лет дворником проработал. Сначала в Саратове, когда учился в художественном училище. И потом еще 5 лет в Ленинграде, когда в «Мухе» (Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В.И. Мухиной – прим. ред.) обучался. Надо было семью кормить.
– Владимир Николаевич, а из скульптур в работе что-то сейчас есть?
– Есть. Но показать вам ее не смогу. Иной раз художнику не хочется показывать работу, пока она не доделана.
А за спиной художника с тех пор, как мы вошли, не перестает на нас смотреть большой бюст некой женщины в очках с вьющимися волосами.
– А кто это?
– Это ялуторовская промышленница Екатерина Гусева. Благодаря ей возле нашего города проложили железную дорогу. Она же в конце XIX столетия построила паровую мельницу, которая до сих пор вроде работает.
– Есть. Но показать вам ее не смогу. Иной раз художнику не хочется показывать работу, пока она не доделана.
А за спиной художника с тех пор, как мы вошли, не перестает на нас смотреть большой бюст некой женщины в очках с вьющимися волосами.
– А кто это?
– Это ялуторовская промышленница Екатерина Гусева. Благодаря ей возле нашего города проложили железную дорогу. Она же в конце XIX столетия построила паровую мельницу, которая до сих пор вроде работает.
Бюст Екатерины Гусевой
– Вы создали немало скульптур, посвященных разным личностям. Суворов, Герои Советского Союза, основатели Ялуторовска, местные меценаты. Это ваша личная инициатива или просьба города?
– И то, и другое. Например, скульптуру декабриста Якушкина сам предложил сделать. Об этих людях тоже надо помнить. Не знаю, как и кто к ним относится, но здесь, кроме добра от них, ничего не знали. Декабристы детей здесь учили. Якушкин сначала школу для мальчиков открыл, а потом и для девочек.
– Как появляется новая работа?
— Ну вот ходишь-ходишь, запнешься и: «Боже мой! Надо что-то делать». Но я шучу, конечно. Иногда во сне работы вижу. Однажды даже целая выставка снилась. И работы все такие красивые. Проснулся и думаю: «Что ж я не запомнил-то ни одну!» Еще как-то приснилось видение Авраама – библейский сюжет такой. Я помню момент, когда идет троица, а за ними два больших крыла. Не у каждого по два, а на всех – необычно. Я эту работу сделал. Купили ее и в Питер увезли. Бывают у меня и вещие сны.
— Например?
— Смешно, наверно, прозвучит, но мне снилось, что Трампа изберут. Причем оба раза. В первый раз никому не говорил, что приснилось. Только жене сказал: «О, наверное, Трампа выберут». А во второй раз в качестве эксперимента уже всем рассказал. Анатолий Константинович (Омельчук – прим. ред.) рассказик даже написал по этой теме.
Рядом с нами призадумался гранитный мужчина. Он сидит на шаре.
– Что значит эта работа?
– Просто юноша на шаре. А что это за человек, кто или что он для вас – это вы сами решаете. Я заставляю зрителя думать самому. Если скажу: это надо понимать так, а вы ответите: «Нет, я этого не вижу», будете правы совершенно. Человек должен воспринимать искусство сам. Я считаю ошибкой, когда учителя ставят картину и говорят: художник решил так, сделал вот это. Откуда нам знать, что он вообще думал? Художник порой сам не понимает, в чем идея. Хочется сделать так, вот и творишь.
– Что значит эта работа?
– Просто юноша на шаре. А что это за человек, кто или что он для вас – это вы сами решаете. Я заставляю зрителя думать самому. Если скажу: это надо понимать так, а вы ответите: «Нет, я этого не вижу», будете правы совершенно. Человек должен воспринимать искусство сам. Я считаю ошибкой, когда учителя ставят картину и говорят: художник решил так, сделал вот это. Откуда нам знать, что он вообще думал? Художник порой сам не понимает, в чем идея. Хочется сделать так, вот и творишь.
– А бывало: вы идете, видите камень и решаете из него что-нибудь сделать?
– Постоянно! Бывает, форма камня что-то напоминает. Берешь и делаешь. Как-то нашел камень на железнодорожных путях. Поговорил с работниками, мне разрешили его забрать. Нанял трактор, привез домой и стал работать. Я из него Сизифа сделал, форма хорошо подходила. Тюмени потом эту работу подарил.
– Постоянно! Бывает, форма камня что-то напоминает. Берешь и делаешь. Как-то нашел камень на железнодорожных путях. Поговорил с работниками, мне разрешили его забрать. Нанял трактор, привез домой и стал работать. Я из него Сизифа сделал, форма хорошо подходила. Тюмени потом эту работу подарил.
– А как вы относитесь к сносу памятников?
– Особо отрицательно. У меня такого никогда не было. Но вот окружение моих работ меняется постоянно. Я всегда подбираю для скульптуры подходящую атмосферу – парк или сквер. Но время идет, и на месте прогулочных зон делают стоянки. И работа теперь оказывается рядом с машинами.
– Особо отрицательно. У меня такого никогда не было. Но вот окружение моих работ меняется постоянно. Я всегда подбираю для скульптуры подходящую атмосферу – парк или сквер. Но время идет, и на месте прогулочных зон делают стоянки. И работа теперь оказывается рядом с машинами.
– Ваши скульптуры стоят в Уфе, Азове, Ирбите, Рязани, Тобольске и других городах. Интересуетесь их судьбой?
– Да. Бывает, звоню ребятам из этих городов и спрашиваю: стоят или нет. А то ведь вандалы могут утащить. Но, слава богу, все на месте. По ялуторовским работам тоже прохожусь порой.
– Да. Бывает, звоню ребятам из этих городов и спрашиваю: стоят или нет. А то ведь вандалы могут утащить. Но, слава богу, все на месте. По ялуторовским работам тоже прохожусь порой.
Мы поднимаемся на второй этаж мастерской. На небольшой лестничной площадке у окна стоит деревянная фигура – силуэт человека, разделенный надвое. На вопрос фотографа Дениса, естественная ли это трещина, Владимир Николаевич отвечает:
– Нет-нет. Это я так сделал. Работа называется «Раскол». Сделал ее после смерти матушки. Некое олицетворение боли. И раскола в сознании – ее больше нет.
– Нет-нет. Это я так сделал. Работа называется «Раскол». Сделал ее после смерти матушки. Некое олицетворение боли. И раскола в сознании – ее больше нет.
В небольшой комнате на втором этаже шкафы с книгами и стол, за которым Владимир Николаевич читает, рисует и работает над эскизами. На шкафах и стенах плакаты с анонсами выставок разных лет. Из окна красивый вид – снежное поле и частные домики вдалеке.
– Это еще что. Раньше там чистое поле было… А дома уже позже понастроили.
– Это еще что. Раньше там чистое поле было… А дома уже позже понастроили.
На стене висит Александр Сергеевич Пушкин – вернее, его портрет.
Рядом с ним – автопортрет скульптора.
Рядом с ним – автопортрет скульптора.
На книжных полках – целая библиотека. В одном шкафу собрана классическая литература: Пушкин, Ахматова, Шекспир. В другом – книги по искусству: от немецкой живописи до итальянского рисунка и древнерусской пластики. Отдельно стоят исторические труды. Есть и краеведческие издания – про художников Тюмени, об истории Ялуторовска. А над всем этим, на самом верху шкафа, красуется начищенный до блеска самовар.
– У вас немало книг о Пушкине и много его скульптур. Это связано?
– Приступая к работе над скульптурами людей, изучаю их жизнь. А иначе как? В голове должен сложиться образ человека, которого ты делаешь. Потом даже можешь забыть какие-то биографические сведения, но главное, что образ уже засел. Когда делал бюст Гусевой, тоже погружался в архивные документы, чтобы понять, каким человеком она была. Важна не только внешность.
На одной из полок стоит много разных икон. Одна из ключевых тем в творчестве Владимира Николаевича – библейские сюжеты.
– К Богу я пришел позднее. В какой-то момент понял, что мир не так прост, как его описывает материализм. Вот даже вещие сны – это же всё не просто так. Откуда это появляется?
Я осознанно крестился, когда у меня сильно заболела матушка. Она меня тогда попросила: «Сын, покрестись, пожалуйста, мне легче умирать будет». Я сходил в церковь. Это был 2008 год. У меня и бабушка верующей была. Я говорю: «Какой Бог? Откуда он?» Она: «А кто эту травку сделал? Кто деревца вырастил?» Я говорю: «Природа». Она: «А кто природу?» Такой бесконечный вопрос, который в итоге ставил меня в тупик. Я ведь в детстве был пионером и комсомольцем.
На подоконнике лежат шахматная доска и сборники с задачами.
– Решаю задачки шахматные, чтобы деменция не настигла. Один не поиграешь, а задачи решать можно. Супруга не играет. Я с восьмого класса за шахматы не брался, а под старость вот решился. А то память потихоньку начинает сдавать…
– У вас немало книг о Пушкине и много его скульптур. Это связано?
– Приступая к работе над скульптурами людей, изучаю их жизнь. А иначе как? В голове должен сложиться образ человека, которого ты делаешь. Потом даже можешь забыть какие-то биографические сведения, но главное, что образ уже засел. Когда делал бюст Гусевой, тоже погружался в архивные документы, чтобы понять, каким человеком она была. Важна не только внешность.
На одной из полок стоит много разных икон. Одна из ключевых тем в творчестве Владимира Николаевича – библейские сюжеты.
– К Богу я пришел позднее. В какой-то момент понял, что мир не так прост, как его описывает материализм. Вот даже вещие сны – это же всё не просто так. Откуда это появляется?
Я осознанно крестился, когда у меня сильно заболела матушка. Она меня тогда попросила: «Сын, покрестись, пожалуйста, мне легче умирать будет». Я сходил в церковь. Это был 2008 год. У меня и бабушка верующей была. Я говорю: «Какой Бог? Откуда он?» Она: «А кто эту травку сделал? Кто деревца вырастил?» Я говорю: «Природа». Она: «А кто природу?» Такой бесконечный вопрос, который в итоге ставил меня в тупик. Я ведь в детстве был пионером и комсомольцем.
На подоконнике лежат шахматная доска и сборники с задачами.
– Решаю задачки шахматные, чтобы деменция не настигла. Один не поиграешь, а задачи решать можно. Супруга не играет. Я с восьмого класса за шахматы не брался, а под старость вот решился. А то память потихоньку начинает сдавать…
— Вы родились в деревне Осинова, недалеко от Ялуторовска. Это как-то отразилось на вашем творчестве?
— Именно поэтому я не стал работать в столицах. Меня больше привлекает спокойная обстановка, а не городская суета. Я когда учиться уезжал, заранее знал, что вернусь на родину. Даже когда дважды не смог поступить в училище – в деревне подготовки ведь нет – тогда еще решил: если выучусь на художника, не буду в больших городах жить, домой вернусь.
— Не жалели?
— Нисколько. Я – сельский житель.
— Вы сказали, что подготовки не было. А как тогда поступили?
— Покупал книги, выписывал журналы по искусству. Я уже классе в седьмом решил, что по этой стезе пойду. А до этого хотел и библиотекарем стать, и археологом, и в космос полететь!
Мы перешли в дом, на втором этаже у семьи Шараповых устроен небольшой выставочный зал со скульптурой Владимира Николаевича и рисунками супруги. С Ольгой Александровной мастер рука об руку всю жизнь. Они учились вместе и в Саратове, и в Ленинграде. Вместе вернулись в Ялуторовск. А в 1990 году открыли первую в городе художественную школу.
– В мое время не было такой школы, поэтому самому приходилось учиться. Хотелось, чтобы у детей была такая возможность. Наши ученики уже сами в этой школе преподают. Кто архитектором работает, кто дизайнером. Всё – заслуга Ольги Александровны, она полностью занималась школой. Я как-то рисунок преподавал. А она и живопись, и композицию вела.
– В мое время не было такой школы, поэтому самому приходилось учиться. Хотелось, чтобы у детей была такая возможность. Наши ученики уже сами в этой школе преподают. Кто архитектором работает, кто дизайнером. Всё – заслуга Ольги Александровны, она полностью занималась школой. Я как-то рисунок преподавал. А она и живопись, и композицию вела.
Она для города сделала больше, чем я. Мои-то работы людям по городу глаза мозолят (смеется). А Ольга Александровна столько детей выучила! Которые уже вышли в свет и своих талантливых учеников имеют. Она сама в Ленинград ездила, учебники для школы покупала, – о супруге скульптор говорит с особенной теплотой.
– Что бы вы посоветовали или пожелали молодым художникам, которые учатся сейчас в этой школе?
– Удачи! Удачной встречи или заказа. Я вот как-то познакомился с искусствоведом Тамарой Леонидовой, а она меня познакомила с уфимскими художниками. Стал к ним на симпозиумы ездить. Работать с камнем в коллективе – счастье! Что-то новое перенимаешь, сам кому-нибудь помогаешь.
– Что бы вы посоветовали или пожелали молодым художникам, которые учатся сейчас в этой школе?
– Удачи! Удачной встречи или заказа. Я вот как-то познакомился с искусствоведом Тамарой Леонидовой, а она меня познакомила с уфимскими художниками. Стал к ним на симпозиумы ездить. Работать с камнем в коллективе – счастье! Что-то новое перенимаешь, сам кому-нибудь помогаешь.
– Вы упоминали, что хотели стать живописцем. Почему выбрали скульптуру?
– В училище оказалось, что у меня ослабленное цветоощущение. Были такие таблички, на которых много разноцветных пятнышек. Тогда я погрузился в рисунок, а это основа всех искусств. Оттуда в скульптуру затянуло.
– Но всё же рисуете иногда?
– Да, я так отдыхаю. Особенно хочется весной – взять цветной карандаш и что-нибудь нарисовать. День становится длиннее, солнышко яркое, на улице тепло. А вот зимой сложнее работать – и настроение не то, и света мало.
– В училище оказалось, что у меня ослабленное цветоощущение. Были такие таблички, на которых много разноцветных пятнышек. Тогда я погрузился в рисунок, а это основа всех искусств. Оттуда в скульптуру затянуло.
– Но всё же рисуете иногда?
– Да, я так отдыхаю. Особенно хочется весной – взять цветной карандаш и что-нибудь нарисовать. День становится длиннее, солнышко яркое, на улице тепло. А вот зимой сложнее работать – и настроение не то, и света мало.
– Вы начинали творить еще в Советском Союзе. Что с тех пор изменилось?
– Тогда была идеология. На политические темы творить особо нельзя было. Но абстракцию всё равно делали. Просто не выставляли. На меня это не влияло. Я же говорю: с детства был сначала пионером, потом комсомольцем. Да и так это всё интересно: был такой «Моральный кодекс строителя коммунизма», в котором очень много принципов по типу «не обмани», «не укради». А это ведь всё из Библии.
– А вы беспрекословно выполняете пожелания заказчика или можете отказаться от работы, если не будете согласны с запросами?
– Если пожелания не противоречат моему восприятию, сделаю. Если нет, откажусь. И было уже такое. Как-то от руководства города был запрос. Всё сделал, а мне потом: «Да, хорошо. Но шар надо убрать». Спросил, почему. А им вот надо и всё. Если бы я его убрал, композиция бы вся порушилась – это как голову оторвать. Но не часто так бывает. Обычно наоборот: «Он – художник. Пусть делает, как хочет».
Как-то бывший мэр меня вызывает и говорит: «Нужен памятник Суворову». Я в недоумении: как связаны Ялуторовск и Суворов? А он меня убедил, что это в целях патриотического воспитания надо – школьников водить , мероприятия проводить, с историей знакомить.
– Перед тем, как идти в профессию, у вас были какие-то представления о ней. Ожидание оправдалось?
– Тогда художников больше ценили. Во всех журналах лозунги были: «Искусство принадлежит народу». Я в таком духе был воспитан. Что я работаю для народа, и это востребовано. И тогда художникам действительно хорошо платили. Что-нибудь для выставки сделаешь – платили. А сейчас хоть сколько выставляйся – не платят. Люди с большим воодушевлением работали. Сейчас не так.
– Если бы у вас были неограниченные ресурсы и возможности, какую скульптуру сделали бы?
– Ой, это было бы здорово! Потому что часто бывает так: начинаешь работать, а тебе: «Ой, извините, у нас денег нет. Надо что-то упростить». Как-то с памятником одним так было. Я сделал постамент круглым. Это символ свечи. А круглое делать – дорого. Потом в 1998 году случился кризис. И пришлось вообще просто плиткой обложить. Она стала обваливаться. Убрали, вроде согласились на гранит, но только на квадратный. С бюстом Гусевой так же было. Пошла работа, снова непростое время – не до скульптур.
А если возвращаться к вопросу о том, что я бы хотел сделать – что-то из позолоченной бронзы. И было бы здорово сделать на въезд в Ялуторовск уже что-нибудь. Я уже начинал – в мастерской висит деталь с профилями декабристов. Еще в начале девяностых придумал и слепил. Но потом случилась инфляция, и 10 рублей превратились в 10 копеек. А в подарок работу не взяли.
Но мне сейчас уже сложнее трудиться: глину замешивать, с большими формами работать. Но даст Бог, еще что-нибудь сделаю.
– Медаль за труды в культуре, присужденная президентом России, – это для вас что?
– Про то, что много работаю. Значит, людям это нужно. Самое интересное, что мне первым об этом сообщил сын.
– Тогда была идеология. На политические темы творить особо нельзя было. Но абстракцию всё равно делали. Просто не выставляли. На меня это не влияло. Я же говорю: с детства был сначала пионером, потом комсомольцем. Да и так это всё интересно: был такой «Моральный кодекс строителя коммунизма», в котором очень много принципов по типу «не обмани», «не укради». А это ведь всё из Библии.
– А вы беспрекословно выполняете пожелания заказчика или можете отказаться от работы, если не будете согласны с запросами?
– Если пожелания не противоречат моему восприятию, сделаю. Если нет, откажусь. И было уже такое. Как-то от руководства города был запрос. Всё сделал, а мне потом: «Да, хорошо. Но шар надо убрать». Спросил, почему. А им вот надо и всё. Если бы я его убрал, композиция бы вся порушилась – это как голову оторвать. Но не часто так бывает. Обычно наоборот: «Он – художник. Пусть делает, как хочет».
Как-то бывший мэр меня вызывает и говорит: «Нужен памятник Суворову». Я в недоумении: как связаны Ялуторовск и Суворов? А он меня убедил, что это в целях патриотического воспитания надо – школьников водить , мероприятия проводить, с историей знакомить.
– Перед тем, как идти в профессию, у вас были какие-то представления о ней. Ожидание оправдалось?
– Тогда художников больше ценили. Во всех журналах лозунги были: «Искусство принадлежит народу». Я в таком духе был воспитан. Что я работаю для народа, и это востребовано. И тогда художникам действительно хорошо платили. Что-нибудь для выставки сделаешь – платили. А сейчас хоть сколько выставляйся – не платят. Люди с большим воодушевлением работали. Сейчас не так.
– Если бы у вас были неограниченные ресурсы и возможности, какую скульптуру сделали бы?
– Ой, это было бы здорово! Потому что часто бывает так: начинаешь работать, а тебе: «Ой, извините, у нас денег нет. Надо что-то упростить». Как-то с памятником одним так было. Я сделал постамент круглым. Это символ свечи. А круглое делать – дорого. Потом в 1998 году случился кризис. И пришлось вообще просто плиткой обложить. Она стала обваливаться. Убрали, вроде согласились на гранит, но только на квадратный. С бюстом Гусевой так же было. Пошла работа, снова непростое время – не до скульптур.
А если возвращаться к вопросу о том, что я бы хотел сделать – что-то из позолоченной бронзы. И было бы здорово сделать на въезд в Ялуторовск уже что-нибудь. Я уже начинал – в мастерской висит деталь с профилями декабристов. Еще в начале девяностых придумал и слепил. Но потом случилась инфляция, и 10 рублей превратились в 10 копеек. А в подарок работу не взяли.
Но мне сейчас уже сложнее трудиться: глину замешивать, с большими формами работать. Но даст Бог, еще что-нибудь сделаю.
– Медаль за труды в культуре, присужденная президентом России, – это для вас что?
– Про то, что много работаю. Значит, людям это нужно. Самое интересное, что мне первым об этом сообщил сын.
Едем по Ялуторовску, чтобы посмотреть на некоторые работы Владимира Николаевича воочию. По дороге Денис задает вопрос, почему в наших городах так мало разнообразных архитектурных форм.
– Не предусматривают их на самой начальной стадии – когда создается план территории. Вот проектирует архитектор парк или сквер, ему бы сразу оставить место для скульптуры. И не обязательно тему задавать, а просто оставить место для объема. Как раньше было при проектировании дворянских усадеб. Для них даже специальные ниши в зданиях делали! Что уж до отдельных мест в парках говорить. А у нас сперва построят, а потом думают, что туда поставить.
Мы приехали в место, где стоит первая установленная работа Владимира Николаевича. Эта скульптура посвящена матери. Стоит она возле жилого дома, в тени деревьев и напротив аптеки, которая находится здесь еще с установки памятника, а это был 1983 или 1984 год.
– Бывает, что с годами хочется поменять работу?
– Да. Вот здесь бы, наверно, руки матери ближе сделал к ребенку. Но изначально поднял их, потому что хотел показать: мама открывает мир новой жизни. Я долго над ней работал – около года. И работа первая, и технология тяжелая. Сперва на бетоне отливал, потом на него натягивал алюминиевую пленку и сваривал это всё вместе.
– Не предусматривают их на самой начальной стадии – когда создается план территории. Вот проектирует архитектор парк или сквер, ему бы сразу оставить место для скульптуры. И не обязательно тему задавать, а просто оставить место для объема. Как раньше было при проектировании дворянских усадеб. Для них даже специальные ниши в зданиях делали! Что уж до отдельных мест в парках говорить. А у нас сперва построят, а потом думают, что туда поставить.
Мы приехали в место, где стоит первая установленная работа Владимира Николаевича. Эта скульптура посвящена матери. Стоит она возле жилого дома, в тени деревьев и напротив аптеки, которая находится здесь еще с установки памятника, а это был 1983 или 1984 год.
– Бывает, что с годами хочется поменять работу?
– Да. Вот здесь бы, наверно, руки матери ближе сделал к ребенку. Но изначально поднял их, потому что хотел показать: мама открывает мир новой жизни. Я долго над ней работал – около года. И работа первая, и технология тяжелая. Сперва на бетоне отливал, потом на него натягивал алюминиевую пленку и сваривал это всё вместе.
Доехали до скульптуры дворника, которого в народе прозвали «маленьким принцем». Это статуя мальчика с метлой. Он стоит на шаре, усыпанном цветами. А на них лежат обрывки мусора, на которых написаны слова «грязь», «насилие», «лень», «зло». Раньше скульптура стояла в парке, а теперь – у входа в горсад и возле парковки.
– Дворника город попросил сделать. Мол, надо за чистоту города бороться. Сперва хотел обычного мужчину сделать – с бородой. А потом решил, что юноша молодежи будет ближе. Маленький принц тоже планету чистил, помните?
– Дворника город попросил сделать. Мол, надо за чистоту города бороться. Сперва хотел обычного мужчину сделать – с бородой. А потом решил, что юноша молодежи будет ближе. Маленький принц тоже планету чистил, помните?
Входим в горсад. В снегу Владимир Николаевич отрывает скульптуру женщины. Она лежит на спине и смотрит в небо.
– Работа называется «Бесконечность». Эта женщина смотрит в бесконечность и сама она в такой же форме.
– Работа называется «Бесконечность». Эта женщина смотрит в бесконечность и сама она в такой же форме.
Доходим до городского Дворца культуры. За ним, возле церкви, стоит еще одна работа скульптора. Это памятник святому Николаю.
– Это 1994 или 1995 год. Светлый уфимский гранит. Я над ней года полтора работал. Полностью ручная работа. И надписи тоже. Тогда такой шлифовки, как сейчас, не было, только молоток. В этом месте основали город. Почему Николай Чудотворец? Он – покровитель малых городов.
– Это 1994 или 1995 год. Светлый уфимский гранит. Я над ней года полтора работал. Полностью ручная работа. И надписи тоже. Тогда такой шлифовки, как сейчас, не было, только молоток. В этом месте основали город. Почему Николай Чудотворец? Он – покровитель малых городов.
– Сколько всего работ вы сделали? Несколько сотен?
– Наверно. В Ялуторовске больше 20 стоит.
– А есть любимые?
– Они у меня все любимые.
– Наверно. В Ялуторовске больше 20 стоит.
– А есть любимые?
– Они у меня все любимые.
Текст: Ляйсан Айдбаева
Фото: Денис Моргунов
Регистрация СМИ: Сетевое издание «Интернет-газета «Тюменская область сегодня», свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-64918 от 24.02.2016 выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Учредитель: Автономная некоммерческая организация «Тюменская область сегодня».
